Печатается по изданию: Дубровский Д.И. Психика и мозг: результаты и перспективы исследований // Психологический журнал. 1990. Т. 11. №6. С. 3-15
Обсуждаются три подхода к проблеме "психика и мозг": физикалистский, бихевиоральный и функционалистский; выясняются их теоретические особенности и методологические возможности. Автор показывает преимущества последнего и на этой основе разрабатывает свой подход к указанной проблеме - информационный. Отношение между психическим явлением и мозговыми процессами рассматривается как отношение между информацией и ее носителем (определенной мозговой нейродинамической системой). Исследование этого отношения предполагает расшифровку мозговых кодов психических явлений. Формулируются два типа задач расшифровки кодов (прямая и обратная). Психическая причинность интерпретируется как информационная причинность, что служит объяснению психического управления телесными изменениями. Вводится понятие мозговой эго-структуры; рассматриваются возможности психического управления собственными мозговыми процессами, способы нейрофизиологической интерпретации произвольного действия и феномена свободы воли.
Ключевые слова: психическое, мозговые процессы, функциональная связь, кодовая зависимость, расшифровка мозговых кодов, информационная причинность, психическое управление.
Широкий комплекс вопросов об отношении психики к деятельности головного мозга, о характере связи явлений сознания с мозговой нейродинамикой и телесными изменениями образует кардинальную проблему современной науки. Эта проблема, имеющая давнюю историю, всегда служила предметом философских размышлений. Решение вопроса о соотношении психики с деятельностью мозга обязательно включает философские предпосылки и вместе с тем оказывает существенное влияние на философское понимание природы сознания и духовной активности.
Весьма важно видеть единство и различие философского истолкования проблемы материи и сознания, духовного и телесного, с одной стороны, и собственно научных или общенаучных подходов к исследованию связи психики и мозга - с другой. Отождествление философского уровня анализа с конкретно- и общенаучным, равно как и полный их отрыв, чреваты многими отрицательными последствиями.
Главные трудности проблемы "психика и мозг" встают перед нами, когда психическое берется в качестве явлений сознания и речь идет о выяснении двух основных вопросов: как связаны явления сознания с мозговыми процессами? Каким образом явления сознания способны управлять телесными изменениями?
Одна из этих трудностей состоит в том, что явления сознания могут адекватно описываться лишь средствами естественного языка, художественной литературы или с помощью философских и психологических терминов, выражающих понятия ценности, интенциональности, смысла. Однако эти понятия не имеют прямых логических связей с основными понятиями естествознания, посредством которых описываются нейрофизиологические процессы, функционирование отдельных структур и целостная деятельность головного мозга как материальной системы. Сюда относятся понятия массы и энергии, всевозможные пространственные характеристики, понятия физической причинности и химического взаимодействия, которые не могут служить для описания феномена сознания.
Однако сознание есть функция головного мозга, функциональное свойство высокоорганизованной материальной системы, и, будучи таковым, должно получить непротиворечивое объяснение, если мы хотим защитить материалистическую позицию. Впрочем, и для сторонника дуализма, вынужденного считаться с общепринятыми положениями науки и медицинской практики, остается вопрос о связи явлений сознания с деятельностью мозга. Решается он им сравнительно "легко": ведь позиция дуализма означает постулирование не только двух разнокачественных субстанций - духовной и материальной, но и возможности их взаимодействия. На этот дополнительный постулат, делающий дуалистическое воззрение "неэкономным", теоретики не всегда обращают должное внимание; принимая его, можно, конечно, дать правдоподобное объяснение различных видов психофизических взаимодействий, но оно останется не более чем квазиобъяснением в силу своей тавтологичности.
В современной западной философской литературе защита позиции дуалистического интеракционизма встречается редко, чаще разрабатываются материалистические подходы, представленные главным образом направлениями "научного материализма" и "эмерджентистского материализма". Различие между ними весьма существенное. "Научные материалисты" развивают "теорию тождества" ментального и физического, занимают большей частью позиции радикального физикализма и редукционизма (Г. Фейгл (Н. Feigl), Дж. Смарт (G. Smart), Д. Армстронг (D. Armstrong), Р. Рорти (R. Rorty) и др.). Согласно их точке зрения, описание ментального как определенного мозгового процесса должно быть осуществлено наукой (прежде всего нейрофизиологией, психофизиологией, биохимией и т.д.), а решающее доказательство истинности материализма зависит от развития естествознания и его основы - физики. Более подробно о разновидностях "научного материализма" и его нефизикалистских вариантах.
"Эмерджентистский материализм" отвергает принцип редукции как единственную основу объяснения, показывает его несостоятельность в решении проблемы связи духовного и телесного. У наиболее последовательного его представителя Дж. Марголиса ментальное, психическое выступает как эмерджентное свойство высокоразвитой материальной системы, как историческое новообразование, принципиально несводимое к своей первоначальной физико-химической основе.
Как "научные материалисты", так и представители "эмерджентистского материализма" резко критикуют принцип дуалистического интеракционизма, приверженцами которого оказались такие выдающиеся нейрофизиологи, как Ч. Шеррингтон, У. Пенфилд (W. Penfield), Дж. Экклз (J. Eccles). Наблюдается даже своеобразный союз естествоиспытателей и философов, проявившийся, например, в совместной книге Дж. Экклза и К. Поппера (К. Popper), представляющей значительный интерес. Ранее Экклз выступил автором предисловия к книге Э. Полтена (Е. Polten), посвященной критике "научного материализма" и обоснованию позиции картезианского дуализма как единственно приемлемой, по его мнению, для решения проблемы духовного и телесного.
Проблема "сознание и мозг" является научной, а не философской, хотя для ее постановки и разработки привлекаются понятия и принципы философии. Это - широкая комплексная проблема, объединяющая усилия многих научных дисциплин (психологии, нейрофизиологии, нейроморфологии, биофизики, биохимии, нейрокибернетики, психонейрологии, психофармакологии и др.). Суть рассматриваемой проблемы может быть выражена словами И.П. Павлова: "каким образом материя мозга производит субъективное явление?" Попытки ответа на этот вопрос требуют соотнесения и интеграции результатов исследований разноплановых дисциплин, теоретической разработки принципов описания психических и мозговых процессов, а главное - установления между ними определенных соответствий.
Мы сосредоточим внимание на роли метатеоретического и общенаучного концептуальных уровней в разработке проблемы "сознание и мозг". На этих уровнях фактически и определяется различие подходов к указанной проблеме и основные разногласия. Можно выделить три главные парадигмы и соответственно три разных концептуальных подхода к проблеме "сознание и мозг", обозначив их как физикалистский, бихевиоральный и функционалистский.
Он заключается в стремлении провести принцип физикалистского монизма в объяснении явлений сознания и базируется на парадигме физикализма. Последний трактует мир как совокупность физических процессов и сводит всякое знание к физическому. Отсюда - редукционистская программа сторонников данного подхода. Д. Армстронг писал: "Мы должны дать полное описание человека в физико-химических терминах".
Подобная программа символизирует позицию крайнего сциентизма и имеет свои истоки в воззрениях Ламетри и Кабаниса. В прошлом веке ее наиболее последовательные сторонники были среди так называемых вульгарных материалистов (Бюхнер, Фогт, Моллешот и др.). Однако и в наше время аналогичные взгляды популярны среди естествоиспытателей: приняв тезис о материальности мысли, психического, любых явлений сознания, можно сравнительно легко строить модели в тех областях естественнонаучного знания, которые призваны объяснять связь и взаимодействие психических и физиологических факторов, духовного и телесного. Отсюда стремление видеть психические явления в качестве физических или рассматривать, скажем, психический образ как объективно существующую в головном мозгу химическую копию соответствующего предмета.
В такого рода объяснительных моделях то, что именуется психическим и явлениями сознания, выступает в крайне упрощенном виде, ибо уникальные свойства психического как бы заранее элиминированы. Речь идет о субъективности, смысле, интенциональности. Если же эти свойства эксплицируются и используются для описания явлений сознания, тогда вступают в силу типичные аргументы, выдвигаемые обычно против физикалистско-редукционистских концепций (скажем, о нередуцируемости качества интенциональности, о неадекватности физического описания личности и объектов культуры и т.п.). Все это свидетельствует о несостоятельности парадигмы физикализма в качестве методологической основы разработки проблемы "сознание и мозг".
Особенность его состоит в том, что явления сознания и мозговые процессы берутся нерасчлененно, как бы в их изначальном единстве, и описываются в поведенческих терминах. Действительно, всякий поведенческий акт характеризуется единством психического и физиологического, поэтому данный подход в общем виде имеет, конечно, существенный смысл. Но в такой весьма общей и абстрактной форме он вряд ли пригоден для решения психофизиологической проблемы. К тому же надо учитывать его разные интерпретации, способные принимать характер альтернативных концепций (среди них встречается редукционистская, когда сознание сводится к поведению), попытки отождествления феномена сознания с рефлексом, до сих пор встречающиеся среди некоторых сторонников учения Павлова.
Другие варианты этого подхода исключают жесткий редукционизм; акцент делается на единстве психического и физиологического, но вместе с тем в качестве объекта исследования полагается именно поведенческая реакция в ее обусловленности соответствующими физиологическими процессами, протекающими в головном мозгу и нервной системе в целом. Такая методологическая программа характерна для концепции высшей нервной деятельности. Исходя из того что рефлекс есть единство физиологического и психического, другие последователи Павлова истолковывают психическую деятельность как высшую нервную деятельность и стремятся описывать психические явления в терминах высшей нервной, т.е. рефлекторной, деятельности. Категориальная структура такого описания образует синтез бихевиорального (ибо рефлекс есть реакция, поведенческий акт) и собственно нейрофизиологического (так как рефлекс означает вместе с тем и нервную связь).
Поскольку описание поведенческого акта непременно включает учет определенных психических состояний, явлений субьективной реальности (чувственного образа, мотива, стремления и т.п.), теория высшей нервной деятельности претендует и на своеобразное решение психофизиологической проблемы. П.В. Симонов пишет: "Психофизиологическая проблема возникла в период, когда деятельность мозга изучали две науки - физиология и психология. Создание науки о высшей нервной (психической) деятельности фактом своего рождения ознаменовало первый шаг к диалектическому "снятию" самой проблемы"... И далее: "В истории науки случалось не раз, когда ее развитие вело не к решению вопроса, длительное время волновавшего умы исследователей, но к ликвидации самого вопроса как неправомерного и бесплодного в свете новых завоеваний человеческого разума".
Вряд ли надо доказывать, что подобное "решение" психофизиологической проблемы выдает желаемое за действительное. Впечатление о "снятии" психофизиологической проблемы возникает в связи с тем, что при попытках теоретически реализовать бихевиоральный подход в "снятом" виде и берутся явления субъективной реальности, которые не выделяются в качестве особых объектов описания и исследования, соотносимых, с одной стороны, с объективно фиксируемым поведенческим актом, а с другой - с определенным мозговым нейрофизиологическим процессом.
Тенденция к отрицанию психофизиологической проблемы проявилась у ряда сторонников "деятельностного подхода" в советской психологии (А.Н. Леонтьев, В.В. Давыдов, В.П. Зинченко и др.), а также у некоторых близких к ним по образу мысли философов (Э.В. Ильенков, Ф.Т. Михайлов, В.И. Толстых и др.).
На этом запросе важно остановиться подробнее, ибо сторонники "деятельностного подхода" зачастую отрицали роль природных, в том числе генетических, факторов в формировании личности, делая акцент на роли социальных факторов, что приводило к социологизаторству. Дело дошло до того, что генетик Н.П. Дубинин стал доказывать, будто генетические факторы не имеют существенного отношения к формированию личности. С этих позиций он отлучал от марксизма и "громил" своих оппонентов - таких выдающихся ученых, как Б.Л. Астауров, Д.К. Беляев, В.П. Эфроимсон. Дубинин заявлял, что объяснение психических явлений не может опираться на функционирование нейронов мозга. "Сколько бы мы не изучали строение мозга человека и процессы, идущие в нейронах, - писал он позднее, - мы, даже получив важнейшие данные по нейрофизиологии, не поймем, что такое мысль".
Очевидна некорректность таких утверждений Дубинина (ибо неясно главное - в каком смысле "не поймем"), его попытки отвергнуть плодотворность исследований психики как функции мозга безосновательны.
Социологизаторство выступало за последние десятилетия в разных формах, его адепты стремились вынести психику и сознание за пределы человеческого индивида, изобразить сознание как сугубо надличностное качество. Это характерно для статьи В.П. Зинченко и М.К. Мамардашвили, в которой авторы настаивали на особом статусе "психических событий", которые, по их мнению, "происходят не в голове как нейрофизиологические события", а, скорее, где-то между головами людей.
В последнее время Мамардашвили считает, что "термин "сознание" в принципе означает какую-то связь или соотнесенность человека с иной реальностью поверх или через голову окружающей реальности". Далее: "И вот это место перехода, или место связности, и есть сознание, которое у нас есть или нет. То есть сознание - это место. В топологическом смысле этого слова"... И продолжает: "То есть, вводя сознание как место соотнесенности и связности того, что мы не можем соотнести естественным образом, мы только так и можем определить сознание".
Допустим, что приведенные высказывания имеют некий сокровенный смысл, но все же автор игнорирует такой аспект проблемы, как отношение сознания к мозгу. Это проявилось и в его интервью журналу "Вопросы философии": "По обыденной привычке мы, как правило, вписываем акты сознания в границы анатомического очертания человека. Но, возможно, каким-то первичным образом сознание находится вне индивида как некое пространственно-подобное или полевое образование". Понятно, что при таком подходе к сознанию мозг оказывается ни при чем.
Аналогичные исходные посылки видны в программной статье Е.П. Велихова, В.П. Зинченко и В.А. Лекторского, ставящей целью сформулировать методологические основы междисциплинарных исследований сознания: "...сознание выступает в качестве связки, посредствующего звена между деятельностью и личностью". И далее: "В качестве концептуальной основы междисциплинарных исследований сознания, - пишут авторы, - мы выдвинули методологическую идею трактовки сознания как "духовного организма", оснащенного функциональными органами". Сознание - "самый сложный функциональный орган индивида и социума". Трактуя его как суперорган, орган органов, авторы используют представление К. Маркса о функциональных органах индивида.
Для глубокого понимания органа и владения им нужно определить исходную "клеточку", которой, согласно авторам, выступает действие, ибо "это не только элемент структуры деятельности, но и исходная единица анализа человеческой психики и сознания...".
Трактовка сознания как самого сложного функционального органа, органа органов, имеющего своей "клеточкой" действие, базируется на бихевиоральной парадигме. Концептуальные построения, возводимые на ее основе, помимо того, что они крайне упрощают или вовсе игнорируют естественнонаучные (и многие пограничные с ними) аспекты проблемы сознания, в такой же мере редуцируют и ключевые области данной проблемы - личностно-экзистенциальные, смысло-жизненные ее аспекты, входящие в компетенцию психологии личности, социальной психологии, психоанализа, психиатрии, многих гуманитарных дисциплин. Вряд ли нужно доказывать неадекватность истолкования, например, любви и надежды в качестве деятельности или органов индивида.
Исследования сознания как функции мозга, согласно авторам, фактически не имеют прямого отношения к проблеме сознания. "Напомним мысль Маркса о том, - пишут они, - что все эти органы индивидуальности существуют как "общественные органы". Поэтому-то они не могут быть погружены в глубины мозга или в тайны бессознательного. Общественная природа функциональных органов индивида означает вместе с тем и их надындивидуальный характер". В этой связи авторы весьма оригинально интерпретируют тезис о сознании как функции мозга. По их мнению, можно говорить о значении "нейрофизиологических механизмов сознательных явлений", однако нельзя приписывать мозгу качество сознания: "...в мозгу есть многое, но непосредственно в нем нет ни грана сознания". Так считают, по их словам, и "выдающиеся физиологи и нейрофизиологи". "Они его там не нашли, хотя и добросовестно искали".
В подобной манере приводятся и другие высказывания, касающиеся психофизиологических отношений. Вот как характеризуется доминанта (по А.А. Ухтомскому): "Этот орган, как бы экстрацеребральный, внешний по отношению к мозгу, управляет его работой и воздействует на нервные центры". Если о доминанте говорится как о чем-то "внешнем по отношению к мозгу" - в любом смысле, - то тогда она не имеет никакого отношения к учению А.А. Ухтомского. Авторы, например, усматривают криминал в тех случаях, когда "нейрональные механизмы мозга наделяются свойствами предметности, в них ищутся информационно-содержательные отношения...". При этом они конкретно не рассматривают тех концепций и исследований, в которых может быть обнаружен подобный криминал. Рассуждают сугубо абстрактно: раз сознание - "орган", который обладает надындивидуальными и экстрацеребральными характеристиками, то информационно-содержательные свойства должны приписываться только ему или органу этого органа. Но как быть, если эта абстрактная схема противоречит реальным и весьма перспективным исследованиям, в которых "информационно-содержательные отношения" ищутся именно в мозговых процессах? В качестве примера можно указать на плодотворные исследования школы Н.П. Бехтеревой, в которых ставится задача расшифровки мозговых кодов психических явлений человека.
В статье не рассматривается реальное многообразие современных исследований проблемы сознания; авторы просто задают свой абстрактный "онтологический" конструкт сознания как функционального и функционирующего органа.
Если ограничиться тем планом исследования сознания, в котором выясняется связь последнего с мозгом, то уже здесь остро стоит проблема соотнесения, обобщения, интеграции результатов, полученных в рамках различных дисциплин с помощью различных методов; мы сталкиваемся с многообразием эмпирических данных, концепций, ракурсов исследований, гипотез и теоретических обоснований.
За последнюю четверть века успешно развивались нейрокибернетические модели мозговой деятельности, психофармакологических исследований измененных состояний сознания, стереотаксической семиологии (существенно обогатившей наши представления о локализации психических функций), а также выдающихся результатов, полученных в области изучения функциональной асимметрии мозга и психофизиологии чувственного отображения. Возникли новые направления исследований, комплексные подходы, в которых существенную роль играют данные нейроморфологии, позволившие существенно обогатить наши представления о функциях головного мозга.
Несомненное возрастание роли современных исследований мозга как органа психики в развитии медицины, педагогики, проблематики искусственного интеллекта, многих других жизненно важных областей общественной практики. И вряд ли выглядит слишком преувеличенной следующая оценка Ф. Крика: "Нет области науки более жизненно важной для человека, чем исследование его собственного мозга. От нее зависит все наше представление о Вселенной". Эти слова контрастируют с позицией Е.П. Велихова, В.П. Зинченко и В.А. Лекторского, которые, на мой взгляд, склонны принижать значение исследований сознания как функции мозга.
Трактовка сознания как органа, функционального органа, органа деятельности и т.п. вряд ли вносит серьезный вклад в "онтологию сознания", она не может служить основанием для междисциплинарного подхода к проблеме сознания. Такая трактовка, как отмечалось, является одним из выражений бихевиорального подхода. Концептуальные средства последнего плохо приспособлены для описания мозговых процессов, преимущественно выносят их за скобки, что создает видимость несущественности связей сознания и мозга для понимания сознания.
Особо следует сказать о взглядах С.Л. Рубинштейна, концепция которого решительно противостояла как биологизаторским, так и социологизаторским установкам в разработке психофизиологической проблемы, поскольку опиралась на принцип: природа человека - продукт истории. Подчеркивая то принципиальное обстоятельство, что психическое есть такая же реальность, как и физиологическое, Рубинштейн справедливо выступал против попыток разводить психическое и физиологическое как субъективное и объективное, против упрощенного гносеологизма, игнорирующего диалектическую взаимообусловленность категорий гносеологического и онтологического.
Если учесть все сказанное, то можно прийти к выводу о неадекватности бихевиорального подхода задачам разработки психофизиологической проблемы. Особенно ясно это проявляется, когда главной целью исследования становится отношение феномена сознания к мозговым процессам. Ведь явления сознания не могут быть достаточно полно и адекватно описаны в поведенческих терминах и тем более, конечно, в терминах рефлекторной теории. Попытки же такого рода описаний ведут к чрезмерно упрощенным моделям соотношения психического и физиологического, ибо в них не находят адекватного отражения такие кардинальные свойства субъективной реальности, как содержание, смысл, ценностное отношение, интенциональность.
В отличие от предыдущих он дает, на мой взгляд, гораздо более широкие методологические возможности для разработки проблемы, поскольку здесь психические явления рассматриваются в качестве функциональных состояний мозга, как функциональные свойства протекающих в нем нейрофизиологических процессов. Такой подход логически противостоит парадигме физикализма и служит основанием для развития весьма влиятельного в западной философии "функционального материализма" (X. Патнэм, Дж. Фодор, Д. Льюис, Д. Деннет и др.), выступающего как альтернативный всем разновидностям "физикалистского материализма".
Функционалистский подход связан с развитием кибернетики, теории информации, семиотики, системных и структуральных исследований. Средства функционалистского описания дают широкие возможности для охвата в единой концептуальной модели психических и нейрофизиологических явлений. Они позволяют логически корректно выражать такие свойства психического, как смысл, ценностное отношение и интенциональность.
Разумеется, существуют различные способы интерпретации парадигмы функционализма (которую можно так именовать по аналогии с парадигмой физикализма), а соответственно и разнообразные пути решения в ее рамках вопроса о соотношении психических явлений с мозговыми процессами. Наряду с попытками прямого представления "ментальных состояний" в качестве функциональных нейрофизиологических состояний головного мозга встречаются, например, попытки рассматривать психические явления как идентичные некоторым мозговым лингвистическим структурам, несущим значения. Как полагает А. Данто (A. Danto), "ментальные состояния" допустимо идентифицировать с мозговыми лингвистическими структурами, которые представляют собой разновидность знаковых систем. Будучи сами по себе физическими, они функционируют согласно лингвистическим правилам. "Ментальные состояния" суть значения этих знаковых систем... Именно в таком случае, по мнению Данто, мозговым процессам, несущим значения, можно приписывать качество интенциональности.
В русле функционалистской парадигмы решается проблема отношения психических явлений к мозговым процессам и различными представлениями "эмерджентистского материализма". Эмерджентное свойство, являясь историческим новообразованием, не допускает чисто физического объяснения, оно по необходимости носит функциональный характер. Не случайно разработка идей "эмерджентистского материализма" встретила поддержку со стороны ряда крупнейших западных нейрофизиологов, предпочитавших ранее картезианский дуализм неприемлемому для них физикалистскому редукционизму. Мы имеем в виду Р. Сперри (R. Sperry), который еще более десяти лет назад примкнул к позиции "эмерджентистского материализма", широко используя его теоретические установки для объяснения связи психических явлений с мозговыми процессами... Другим примером может служить Д. Хебб, написавший предисловие к книге М. Бунге (М. Bunge), в которой защищается один из вариантов "эмерджентистского материализма".
Среди советских нейрофизиологов, уделявших значительное внимание психофизиологической проблеме, идеи функционалистского подхода использовали и развивали П.К. Анохин, Н.А. Бернштейн. Значительный вклад в разработку функционалистской модели соотношения психических явлений и мозговой нейродинамики внесен работами Бехтеревой и ее сотрудников, где ставится задача расшифровки мозговых кодов психических явлений. Последние рассматриваются в качестве информационных процессов. Это создает, по нашему мнению, плодотворную перспективу исследований, что может обогатить функционалистский подход в целом.
Нам думается, что трактовка психических явлений как информационных процессов, осуществляемых головным мозгом, открывает широкие возможности для разработки проблемы "сознание и мозг" и выступает как вариант конкретизации функционалистской парадигмы. В свою очередь понимание психических процессов и состояний как информационных допускает разные интерпретации и ведет к различным концептуальным решениям.
Одним из таких решений является предложенный нами четверть века тому назад информационный подход к проблеме "психика и мозг", получивший затем развитие в ряде работ. Суть информационного подхода (как разновидности функционального подхода) определяется общей теоретической идеей самоорганизующейся системы и связанным с ней комплексом общенаучных понятий, раскрывающих существенные свойства самоорганизации. Центральное место среди этих понятий занимает взятое в широком смысле понятие информации. Последнее является двумерным, ибо фиксирует и семантический (а также прагматический) аспект информации, и ее кодовую форму, т.е. позволяет отобразить в едином концептуальном плане свойства и "содержания" информации, и ее материального носителя, и ее кодовой организации (пространственные, энергетические и другие физические характеристики).
Поскольку феномен сознания требует "содержательного" описания (в контексте понятий смысла, ценности, интенциональности), а мозговые процессы предполагают описание в естественнонаучных терминах (в контексте понятий о пространственных и физических свойствах), понятие информации позволяет достаточно корректно совместить оба этих типа описаний, а тем самым послужить основой для концептуального объяснения связи явлений сознания с мозговыми процессами. Естественно интерпретировать всякое явление сознания в качестве информации (ибо оно всегда есть отражение чего-либо, а значит, несет субъекту об этом информацию; оно интенционально, направлено на определенный объект, не бывает "пустым"). Но информация по необходимости не существует вне и помимо своего материального носителя; если в качестве информации интерпретируются явления сознания, то носителем выступает определенный мозговой процесс (некоторая мозговая нейродинамическая система). Эти соображения и составляют исходный пункт информационного подхода к проблеме "сознание и мозг" (и шире - "психика и мозг").
Рассмотрим подробнее следствия, вытекающие из посылок информационного подхода.
Итак, если отношение между психическим состоянием (явлением сознания) и соответствующим мозговым процессом допустимо рассматривать как отношение между информацией и ее носителем, тогда всякое поддающееся дискретизации и осознанию психическое явление (обозначим его А), переживаемое в данном интервале (ti) определенным человеком, имеет своим материальным носителем некоторый мозговой процесс (обозначим его Х0), который правомерно описывать как сложную мозговую нейродинамическую систему. Связь между А и Ati является функциональной, это явления одновременные и однопричинные. Будучи носителем информации, Ati является кодом А, ибо информация не существует вне своей кодовой формы, которая может быть различна (в силу инвариантности информации по отношению к физическим, пространственным, субстратным свойствам своего носителя, что и определяет возможность множества способов кодирования одной и той же информации).
Отсюда видно, что связь А и Xi относится к тому типу связи, который именуется кодовой зависимостью. Ее исследование предполагает решение задачи расшифровки кода. Это - центральная (и весьма специфическая) задача познания объектов живой природы, психики и культуры. Она носит герменевтический характер, ибо требует постижения некоторого содержания, смысла, воплощенного в той или иной предметной (точнее - вещественной или даже материальной) форме. Можно выделить два типа такой познавательной задачи: 1) когда имеется кодовый объект и требуется выяснить его информационное содержание; 2) когда нам дана некоторая информация, но ее конкретный носитель, т.е. кодовый объект, неизвестен, требуется найти его - установить соответствие между ней и свойствами ее носителя (первый тип задач мы называем прямыми, второй - обратными). Обратная задача является, как правило, более трудной, чем прямая. Это важно отметить, поскольку расшифровка мозговых кодов психических явлений является обратной задачей.
Под "известной нам информацией" имеется в виду рефлексивно отображаемое явление, которое может быть достаточно четко дискретизировано. Исследование идет в таком случае от непосредственно данной нам информации к определению кодового объекта и расшифровке кода, т.е. установлению однозначного соответствия между данной информацией и свойствами ее носителя. Важно, однако, отметить следующее обстоятельство. Когда говорят, что код "известной нам информации" остается неизвестным, то необходимо различать два случая: 1) когда вообще неизвестны носитель информации и те средства, с помощью которых эта информация нами получена; 2) когда носитель информации в сущности известен (например, нервные импульсы, электромагнитные колебания и т.п.), но остается неизвестным способ действия или организации известных средств, благодаря чему информация оказалась переданной, воспринятой, актуализированной и т.п.
Второй случай связан с задачей расшифровки кода, ибо здесь требуются уточнение кодового объекта и анализ используемых способов кодирования информации. Интересующая же нас обратная задача связана зачастую с первым случаем. При этом неизвестность носителя информации может означать не только полное неведение относительно некоторых объективно существующих средств передачи информации (скажем, каких-либо неизвестных науке физических процессов), но и неумение выделить среди множества известных физических и иных явлений те их комбинации и соотношения, которые имеют действительный кодовый статус.
Разумеется, в реальном процессе исследования кодовых зависимостей прямая и обратная задачи обнаруживают тесную связь. Эта связь способна содействовать преодолению трудностей при расшифровке мозговых кодов психических явлений (тех трудностей, которые вызваны, прежде всего, принципом инвариантности информации по отношению к субстратным и пространственным свойствам ее носителя). На этом пути достигнуты уже некоторые успехи.
Следует отметить, что если изучаемый объект обладает кодовым статусом (как это устанавливается исследователем), т.е. если этот объект несет информацию, воплощает ее в себе, то всегда существует принципиальная возможность получить некоторую метаинформацию о данной кодовой зависимости. Это обосновывается тем, что человеческая культура не знает абсолютно оригинальных кодов. Любой код, в какой бы форме он ни выступал - будь то уникальный предмет или неизвестное изображение, найденное археологами, либо, скажем, хитроумный шифр, изобретенный для сохранения тайны, - всегда имеет некоторые аналоги, которые могут быть установлены исследователем. Правда, человеческая культура не знает вместе с тем и абсолютно неизбыточных кодов, а это ставит вопрос о степени понимания содержания кода, когда он полагается расшифрованным.
Единство всего живого на земле проявляется в едином генетическом коде. У всех животных, имеющих нервную систему, передача в ней информации осуществляется на основе частотно-импульсного кода. Кроме того, наука имеет немалый опыт изучения оригинальных и уникальных объектов. Плодотворное изучение таких объектов базируется на формировании последовательности инвариантов, позволяющих более полно и глубоко отобразить их специфические свойства. Все это говорит в пользу принципиальной возможности расшифровки уникальных кодов, а значит, и мозговых нейродинамических кодов психических явлений.
Однако, признав это, необходимо со всей ответственностью проанализировать те последствия, к которым могут привести успехи в расшифровке мозговых кодов психических явлений. Необходимо своевременно разработать и осуществить меры, способные предупредить или нейтрализовать отрицательные последствия. Ведь расшифровка нейродинамического кода будет вести к повышению степени "открытости" субъективного мира личности и тем самым к существенным изменениям способов общения и механизмов социальной самоорганизации. Успехи исследования головного мозга, более глубокое понимание процессов переработки информации в мозгу и способов ее кодирования создадут качественно новые возможности самосовершенствования человека. Но эти же завоевания науки могут быть использованы для создания средств психического контроля над личностью и обращены во вред человечеству.
Рассмотрим теперь с позиций информационного подхода вопросы психического управления. Наибольшие теоретические трудности возникают здесь при попытке объяснения психической причинности (каким образом психическое явление, которому нельзя приписывать физические свойства - массу, энергию и т.п., способно служить причиной телесных изменений?).
Психическую причинность допустимо квалифицировать как вид информационной причинности. Последняя качественно отличается по своему механизму от физической причинности. Хотя информация по необходимости воплощена в своем носителе, обладающем физическими свойствами, однако не эти свойства определяют в случае психического причинения процесс и результат телесных изменений. Физические свойства носителя данной информации могут быть разными (в силу принципа инвариантности информации по отношению к физическим свойствам ее носителя). А это значит, что детерминирующим фактором тут выступает именно информация как таковая (взятая в ее конкретных семантических и прагматических характеристиках), а не физические свойства ее носителя, которые непременно входят в механизм причинения, но не определяют производимое следствие. Психическое и вообще информационное причинение носит кодовый характер. Психическое причинение осуществляется посредством цепи кодовых преобразований, которые определяются содержательными, ценностными и оперативными характеристиками той информации, которая воплощена в мозговом коде Х (Х1, Х2 и т.д.). Если программируемым результатом выступает, например, какое-либо телесное изменение, сравнительно простое действие (скажем, я хочу взять лежащий передо мной на столе карандаш и беру его), то цепь кодовых преобразований построена, как правило, по иерархическому принципу и является хорошо отработанной в филогенезе и онтогенезе (имеется в виду последовательное и параллельное включение "нижестоящих" кодовых программ движения руки и сопутствующих ему других телесных изменений, а также кодовых программ энергетического обеспечения всего комплекса этих изменений).
Вопросы психического управления предполагают рассмотрение ряда других аспектов соотношения явлений сознания и мозговых процессов. Среди них наиболее важное место занимает проблематика свободы выбора и воли. Для того чтобы подойти к ее обсуждению, необходимо осмыслить тот факт, что в наших сознательных психических состояниях нам дана информация как таковая и способность оперировать ею, т.е. информация дана личности как бы в "чистом" виде, ибо ее мозговой носитель для нее элиминирован: я не знаю, что происходит в нейронных системах моего мозга в то время, когда я мыслю, переживаю образы, эмоционально окрашенные воспоминания и т.п. Человек способен отображать собственные психические состояния, но не способен непосредственно отображать собственные мозговые процессы, субъективным проявлением которых и выступают эти психические состояния. Способность же оперировать информацией как бы в "чистом" виде сразу же ставит вопрос о включенности всякого психического явления, подобного А, в единую систему нашего "Я", которому приписываются свойства активности, волеизъявления, свободы выбора. Другими словами, всякое отдельное явление субъективной реальности, вычленяемое нами тем или иным способом, принадлежит данному уникальному "Я" и несет на себе его печать. Оно есть момент целостной субъективной реальности, существующей только в конкретной и неповторимой личностной форме. Соответственно можно говорить об эго-структуре мозговой самоорганизации данного человека.
Не вдаваясь в специальный анализ проблемы свободы воли, примем тезис, что в некоторых случаях человек способен по своей собственной воле (желанию, решению и т.п.) совершать выбор, производить то или иное действие. Например, переключать внимание с одного предмета на другой и тем самым намеренно изменять содержание переживаемых субъективных образов. Но если я могу по своей воле оперировать своими субъективными образами и т.п., переводить А1 в А2 и т.д., то это равносильно тому, что я могу по своей воле оперировать их кодами Х1, Х2 и т.д., которые представляют собой мозговые нейродинамические системы, организованные определенным образом.
Следовательно, я могу по своей воле оперировать некоторым классом собственных мозговых нейродинамических систем, т.е. управлять ими в определенном диапазоне. Более того, это означает, что я могу оперировать не только некоторым наличным множеством мозговых нейродинамических систем, их наличной последовательностью, но сформировав саму направленность кодовых преобразований (в тех или иных пределах) и, наконец, новые кодовые паттерны типа X, существенно перестраивать функциональную структуру мозга посредством психической саморегуляции.
Поскольку способность новообразований и преобразований в психической, субъективной реальности равнозначна способности к новообразованиям и преобразованиям на соответствующем уровне мозговой нейродинамики (точнее - мозговой кодовой организации типа А, ибо последняя скорее всего не сводится только к нейродинамике), то это дает основание говорить о постоянном расширении диапазона возможностей саморегуляции, самосовершенствования, творчества. Это относится не только к моральному самосовершенствованию и управлению своими психическими процессами, но и к области управления телесными процессами, к изменению существующих контуров психосоматической регуляции (о чем свидетельствуют опыт йогов, способности ряда выдающихся личностей).
Когда человек, действуя на основе медитативной практики или другими способами, добивается выдающегося результата в психосоматической регуляции, это означает, что он по своей воле формирует у себя новые паттерны мозговой нейродинамики, цепь кодовых преобразований в своем головном мозгу, которые "пробивают" новый эффекторный путь и захватывают вегетативный и другие нижележащие уровни регуляции, обычно закрытые для произвольного сознательного управления.
Способность управлять собственной мозговой нейродинамикой может быть истолкована в том смысле, что нейродинамические системы типа X являются самоуправляемыми, самоорганизующимся, образуют в системе человеческого индивида личностный уровень мозговой самоорганизации, интегрированный мозговой самоорганизующейся эго-структурой. Другими словами, наше "Я" со всеми его гностическими, ценностными и волевыми особенностями представлено в функционировании мозговых нейродинамических систем типа как самоорганизующихся систем. Следовательно, акт свободы воли (как в плане произвольного выбора, так и в плане генерации внутреннего усилия для достижения цели) есть акт самодетерминации.
Отсюда особая актуальность проблемы генерирования психической (духовной) энергии, достаточной для достижения целей управления, в том числе для производства творческих новообразований в сфере высших смыслов и ценностей, которые, будучи актуализованы в сознании, способны служить источником доброй воли.
Наша цивилизация, переживающая кризис традиционных идеалов (высших смыслов, ценностей и целей), остро нуждается в раскрытии эффективных способов сознательной реализации потенциала самосовершенствования личности, ибо нельзя изменить мир к лучшему, не меняя к лучшему отдельных людей, а последнее немыслимо вне и помимо самосовершенствования. Этой цели должны быть подчинены ресурсы психического управления как процесса сознательного творчества себя, включающего творчество новых ресурсов энергии доброй воли в самом себе.
Все это свидетельствует о высокой актуальности проблемы психического управления как действия в идеальном плане, способного вызывать не только ментальные, но и телесные изменения. Возникает острая необходимость концептуальной увязки различных плоскостей и результатов исследований, касающихся психической причинности и свободы воли, с одной стороны, и деятельности головного мозга (в том числе и в аспекте управления телесными изменениями) - с другой. Информационный подход, как было показано выше, позволяет наметить перспективные направления теоретической разработки проблемы психического управления, дополнительные пути осмысления вопросов самоценности и самополагания личности.
Важно отметить, что в русле информационной интерпретации парадигмы функционализма на Западе развиваются разнообразные концепции искусственного интеллекта. Обнаруживается существенная связь между общим теоретическим решением проблемы "психика и мозг" и конкретными разработками проблематики искусственного интеллекта. Все это позволяет сделать вывод о том, что в современных условиях парадигма функционализма формирует адекватные общетеоретические и методологические предпосылки для разработки проблемы "психика и мозг", в частности позволяет оптимальным образом организовывать комплексные исследования в этой области и создавать единое концептуальное основание для осмысления результатов различных научных дисциплин.