(цитировано по: Алексеев, 1989, с. 144-155)
Алексеев В.П. Историческая антропология и этногенез. М., 1989. С. 144-155
|
Примечание авторов учебника В продолжение обсуждения теоретических вопросов исследования этногенетических процессов предлагаем Вашему вниманию фрагмент из фундаментальной работы В.П. Алексеева. В работе обосновывается комплексный подход к изучению происхождения народов - отдельные научные дисциплины (история, лингвистика, этнология, археология и антропология) не могут в отдельности претендовать на исчерпывающее знание об этногенезе. Каждая из этих дисциплин вносит свой весьма специфический вклад в общее представление об этом процессе. |
(Проблемы изучения происхождения народов)
… Теоретическая разработка вопросов этногенеза в советской исторической литературе занимает существенное место. Учение о смене общественно-экономических формаций нашло конкретное отражение в попытке выделить основные этапы этнической истории человечества. Отдельные теоретические проблемы этногенеза - необходимость комплексного подхода к этим проблемам, удельный вес разных материалов в освещении этногенетического процесса, соотношение письменных источников и этнографических, археологических, а также антропологических данных - неоднократно освещались в советской исторической и этнографической литературе (см.: Левин, 1961).
Конкретная роль разных материалов в комплексной разработке вопросов происхождения народов также продемонстрирована в специальных работах: антропологического, скажем, - в статье Г.Ф. Дебеца, М.Г. Левина и Т.А. Трофимовой (Дебец и др., 1952), археологического - в статье П.Н. Третьякова (Третьяков, 1962), лингвистического - в статье Г.С. Кнабе (Кнабе, 1962).
Казалось бы, после всех указанных работ нет нужды снова возвращаться ко всем этим вопросам. Тем не менее, разнобой, который выявляется даже во взглядах специалистов, как только затрагиваются этногенетические темы, не может быть оставлен без внимания. Характерна в этом отношении книга Ф.П. Филина (Филин, 1962), посвященная рассмотрению происхождения восточнославянских народов под углом зрения лингвистических данных. Книга привлекает внимание тщательным анализом этих данных, интересной постановкой целого ряда вопросов и, несомненно, представляет огромный интерес для специалистов, в той или иной мере соприкасающихся со славянским этногенезом.
Но вопреки теоретическому тезису о необходимости комплексного подхода к решению этногенетических проблем, доказанному и практически успешными результатами сопоставления разных данных, автор объявляет, что последнее слово в этногенетических исследованиях остается за лингвистическим анализом. При этом он исходит из того, что основным этническим определителем является язык.
Примеры одностороннего использования какого-нибудь одного вида исторических источников можно увеличить. Так, только на основании археологических данных часто рассматриваются отдельные моменты в древней истории индоевропейских народов и решаются проблемы их происхождения. Здесь можно упомянуть работы А.Я. Брюсова (Брюсов, 1961), в которых делаются ответственные выводы о прародине и древних миграциях индоевропейцев па базе сравнения археологического инвентаря различных культур юга европейской части СССР. Между тем как раз в этой области лингвистика накопила большое количество данных, проливающих свет па темные страницы индоевропейской истории (см.: Нерознак, 1981).
В результате к бесчисленным гипотезам индоевропейской прародины (Сафронов, 1983) прибавилась еще одна, обоснованная, как и остальные, лишь частью всей совокупности данных и поэтому не могущая претендовать на полную убедительность.
Мы видим, что обсуждение путей, этапов и форм этногенетических исследований актуально и в настоящее время. Ниже делается попытка критически рассмотреть удельный вес разных материалов в решении этногенетических задач и определить пути их сопоставления.
(Исторические рамки этногенетического исследования. Письменные источники)
На первый взгляд кажется, что этногенетические вопросы можно решать с помощью одних только письменных источников, особенно в тех случаях, когда их число велико, а формирование этнической специфики народа падает па позднюю эпоху. Так, например, письменные источники дают возможность обстоятельно исследовать многие процессы этнической истории русского народа (см.: Черепнин, 1958). Аналогичным образом велика их роль в изучении этногенеза, скажем, многих народов Северного Кавказа, сложившихся также во II тысячелетии н.э. (см.: Алексеева, 1971). В последнем случае, правда, количество письменных источников много меньше, чем в первом, и они содержат в силу своей специфики (неместное происхождение) много лакун. Однако возможности использования письменных источников во многом определяются их происхождением и характером, иными словами, принадлежат они тому народу, происхождение которого изучается, или его соседям, находились ли эти соседи с ним в дружественных отношениях или во враждебных. Неясное изложение и неполнота сохранности письменных памятников усугубляют трудности их истолкования (см.: Лихачев, 1983).
Однако основные недостатки письменных источников для целей этногенетического исследования лежат даже не в этом. Они заключаются в их крайней выборочности по отношению к зафиксированным в них явлениям исторической жизни. Многие важные и имеющие этническое значение особенности языка и культуры народа не находят в них отражения, не говоря уже о входящих в его состав этнографических и территориальных группах. Летописцы часто не останавливаются на них просто потому, что в их глазах эти особенности не играют никакой роли, даже в том случае, если они пишут о своем собственном народе. Если же мы пользуемся летописными свидетельствами соседей, то тем более они по своей неполноте и противоречивости недостаточны для сколько-нибудь обстоятельного суждения, - вспомним только полемику по поводу мери, буртасов или хазар (см.: Горюнова, 1953; Гольмстен, 1946; Алихова, 1949; Артамонов, 1962; Артамонов, 1966). А ведь это народы сравнительно близкие к современности; при удалении от наших дней субъективизм в попытках отождествления этнических наименований, встречающихся в разных источниках, увеличивается так же, как и в отношении их к определенным языковым семьям. Но если даже летописец и фиксирует какую-нибудь важную деталь языка или материальной культуры, то он делает это в такой форме, которая не дает возможности использовать их в желательной мере.
Таким образом, основной недостаток подавляющего большинства письменных памятников заключается в "низкой квалификации" их авторов с точки зрения современной науки - содержащаяся в них информация имеет слишком много пробелов. Это же относится и к географическим описаниям, документам хозяйственной отчетности и т.д.
Все сказанное в полное мере распространяется даже на документальный исторический материал последнего тысячелетия. Но ведь задача этногенетического исследования состоит не только в том, чтобы проследить динамику этнических процессов в рамках установившейся этнической общности, а, прежде всего в том, чтобы выявить ее истоки и определить этнические компоненты, принявшие участие в ее формировании.
Таким образом, речь должна идти о процессах и явлениях, проявившихся гораздо ранее последнего тысячелетия. По отношению к этим эпохам письменные источники еще более фрагментарны и противоречивы. Между тем и они не ставят предела этногенетическому исследованию. На территориях, являющихся естественными изолятами, этнические процессы часто происходят замкнуто и на протяжении тысячелетий не испытывают значительных влияний со стороны. Истоки этнических общностей в таких случаях восходят иногда к эпохе бронзы, а то и к более раннему времени. В качестве примера можно назвать народы, населяющие центральные предгорья Главного Кавказского хребта. Об их происхождении письменных источников просто нет ни чужих, ни местных.
Таким образом, приуроченность этногенетических процессов к разным периодам времени у различных народов и, следовательно, широкие рамки этногенетического исследования сами по себе ограничивают возможность использования в нем исторических данных в узком смысле слова - результатов изучения летописных памятников и других письменных документов. Роль этих источников велика для эпохи средневековья, по ограниченна для эпохи раннего железа (частично и бронзы) и практически равна нулю для более ранних этапов истории человечества (исключение составляют лишь области древневосточных цивилизаций).
(Язык как этнический определитель. Лингвистические данные и этногенез)
Тот факт, что язык является одним из главных этнических определителей, общеизвестен и не нуждается ни в доказательствах, ни в обсуждении. В подавляющем большинстве случаев языковая принадлежность совпадает с самосознанием и, таким образом, эти надежные критерии этноса действуют согласованно. Исключения, проистекающие обычно за счет ненормальных условий, в которые поставлен тот или иной народ чаще всего политикой национальной дискриминации, сравнительно редки. Наиболее яркий пример этому - негритянский народ в США, говорящий на английском языке, но в результате расистской политики правительства сознающий себя самостоятельной единицей в рамках американской нации. Ф. П. Филин, по-видимому, прав, когда пишет о редкости таких явлений и о преимущественной приуроченности их к эпохе капитализма. Но из этого все же не следует, что лингвистические данные являются решающими, как он предполагает, в любом этническом исследовании.
Начать с того, что очень часто переход на новый язык не сопровождается сменой населения, т.е. новый язык воспринимается в результате культурного, а не этнического взаимодействия (см.: Алексеев, Бромлей , 1968). Особенно четко это можно проследить в тех случаях, когда два вступивших в контакт народа заметно различаются по антропологическому типу и, следовательно, антропологические данные могут прийти на помощь в изучении этнических процессов. Характерные примеры тому на Кавказе - балкарцы, карачаевцы, осетины и азербайджанцы…
Второй недостаток лингвистических материалов, гораздо более существенный, заключается в их неполноте, как только мы переходим к древним эпохам. Правда, это не относится к великим цивилизациям древности, языки которых изучены не хуже современных. Но, в сравнении с огромным числом древних пародов, египтяне или ассирийцы составляют ничтожное меньшинство. Во всех же других случаях находящиеся в нашем распоряжении данные таковы, что допускают самые различные толкования. Вспомним в качестве примера дискуссию о родстве древних языков Передней Азии с иберо-кавказскими (см.: Дьяконов, 1967) или о языковой принадлежности доримского и догреческого населения Апеннинского и Балканского полуостровов (см.: Гиндин, 1967; Гиндин, 1981). Большинство сведений о древних языках, не имевших своей письменности, дошло до нас в передаче соседей, часто не понимавших этих языков, что еще более усугубляет их недостоверность.
Правда, только что приведенные примеры касаются вымерших языков, и, казалось бы, если язык дожил до современности и имеется возможность привлечь для анализа полные данные о его состоянии, такие дискуссии исключены. Однако это не всегда верно. Так, например, несмотря на чрезвычайно тщательно собранные и полные материалы не только по армянскому литературному языку - ашхарабару, но и по его диалектам, до сих пор одни исследователи относят его к индоевропейской языковой семье и устанавливают его родство с древними вымершими языками Балканского полуострова (Джаукян, 1970), тогда как другие находят в нем мощный иберо-кавказский субстрат (Капанцян, 1956). Но даже если оставить в стороне такие спорные случаи, число которых, в общем, сравнительно невелико, несмотря на громадные успехи сравнительно-исторического метода в восстановлении древних речевых форм вымерших языков-основ, получающиеся реконструкции даже в пределах хорошо изученных языковых семей нельзя считать полностью надежными. А без этого нельзя считать надежными и заключения о родстве древних языков между собой.
Наконец, следует отметить и то обстоятельство, что лингвистический состав даже хорошо изученной в этом отношении Европы, особенно населявших ее древних народов, исследован не настолько, чтобы можно было исключить существование в прошлом каких-то неизвестных языков и даже языковых семей. Обращают на себя внимание в этой связи неясность топонимики Волго-Окского междуречья и трудности ее истолкования с помощью современных языков. Может быть, как предполагает Б.А. Серебренников, мы сталкиваемся здесь с вымершим строем речи (Серебренников, 1955). А в этом случае исследователь-лингвист, как правило, бессилен осветить генетические связи вымершего языка, потому что в его распоряжении находятся лишь очень неполные данные, доставленные топонимикой и, следовательно, по необходимости выборочные и носящие очень специфический характер. Кстати сказать, попытки использовать в такой ситуации лингвистические данные и непременно согласовать их со смежными, в частности с археологическими, привели некоторых исследователей к тому, что на протяжении нескольких лет они высказывали прямо противоположные гипотезы (см.: Третьяков, 1982).
Несколько слов о топонимике и ее роли в этногенетических исследованиях. Топонимика представляет собой, несомненно, мощное средство обнаружения древних этнических пластов на той или иной территории. Так, например, распространение балтийской топонимики в Верхнем Поднопровье - факт чрезвычайной важности для этнической истории славян и балтов и выяснения их взаимоотношений (см.: Топоров, Трубачев, 1962).
Примеры таких фактов можно было бы привести во множестве. Но недостаток топонимических материалов состоит в том, что они в подавляющем большинстве случаев не могут быть датированы. Правда, иногда при тщательном анализе названий можно уловить в них какие-то формы словоизменений, приуроченные в истории языка к определенному периоду (см.: Никонов, 1965). Но такая возможность скорее исключение, чем правило. В целом же после установления с помощью топонимических данных фактов присутствия тех или иных народов на исследуемой территории для определения времени их пребывания на ней все равно нужно прибегать к фактическому материалу смежных дисциплин.
Подытоживая сказанное, можно утверждать, что значение языка как этнического определителя в современную эпоху еще не дает нам права рассматривать именно лингвистические данные в качестве основной базы для этногенетических построений. Такое преувеличенное использование одного вида исторических источников в ущерб другим вопреки мнению некоторых языковедов может привести не к объективизации этнического исследования, а к его односторонности и потере информации вместо строгой и полной оценки этнического процесса. Но и противоположная тенденция была бы неправильна: в ряде случаев лингвистический материал дает решающее доказательство происхождения пародов на определенной территории.
(Этнографические данные и этногенез)
Значение этнографических данных для характеристики этнического лица любого народа очевидно. В некоторых случаях особенности культуры и быта не меньше выражают этническую специфику, чем язык. Поэтому этнографические материалы и их тщательный анализ играют огромную роль в любой серьезной этногенетической работе. Это определяется целым рядом обстоятельств.
Важнейшее из них - дробность этнографической характеристики и возможность неограниченно ее увеличить, когда речь идет о современном населении. В этом отношении этнографические материалы не уступают лингвистическим данным о современных языках, дающим представление о языке во всем многообразии его диалектов. Эта полнота позволяет картографировать этнографические материалы, проследить границы каждого культурного явления и т.д.
Второе обстоятельство - стойкость и относительная неизменность многих обычаев, сохранившихся почти до современности, по уходящих корнями в седую древность (см.: Златковская, 1967).
Третье - состоит в том, что по уровню своего общественного и культурного развития многие народы находятся или находились до самого последнего времени на ступенях первобытнообщинного строя, тогда как другие, например народы Советского Союза, участвуют в строительстве социализма. Таким образом, перед глазами современного этнографа не со страниц древних рукописей и не восстановленная по фрагментарным данным языка, а зримо, воочию проходит почти вся панорама этнического развития, проделанного человеком на протяжении всей своей истории.
Но, с другой стороны, применение этнографических данных в этногенетических целях невозможно без многих оговорок. Основная проблема, которая встает в этой связи, - соотношение стадиального и исторического, что требует для своего решения часто большого количества данных в каждом отдельном случае. Именно недооценка трудностей этой проблемы приводила многих, например американских, исследователей к установлению генетических связей между этническими группами па основании сходства и в их общественном строе (см.: Kroeber, 1939). Здесь явления, имеющие стадиальный характер, без достаточных фактических оснований рассматриваются как показатель генетического родства.
Проблема соотношения стадиального и исторического нашла свое решение в гипотезе хозяйственно-культурных типов и историко-этнографических областей, разработанной в советской этнографии (см.: Алексеев, 1984). Она свидетельствует, кстати сказать, о том, что явления, носящие стадиальный характер, не ограничиваются только общественным строем, но занимают большое место и в материальной культуре, особенности которой отражают уровень и формы хозяйства. На этом основании и выделяются хозяйственно-культурные типы, сходство культуры, в пределах которых отражает не общность происхождения, а одинаковый уровень общественного развития и одинаковые формы приспособления к среде. Специфические черты, определяющие принадлежность народа к тому или иному хозяйственно-культурному типу, естественно, мало что дают для выяснения его происхождения. К тому же конкретное выделение элементов хозяйственно-культурного типа и историко-этнографической общности в большинстве случаев чрезвычайно затруднительно, так как классификация хозяйственно-культурных типов в пределах всего земного шара пока разработана лишь в общих чертах (см.: Андрианов, Чебоксаров, 1972). В целом мы имеем достаточно подробное этнографическое районирование лишь для отдельных областей земного шара, что пока заметным образом ограничивает возможности использования этнографического материала в качестве исторического источника.
Однако эти временные трудности, зависящие от состояния изученности предмета, по самому своему характеру преходящи. Гораздо более существенны трудности, проистекающие из характера самой этнографии как науки. Многое из того, что является чрезвычайно важным в историко-этнографическом отношении, безвозвратно ушло из быта, не охваченное своевременно этнографическим исследованием. В тех случаях, когда для получения информации об этих ушедших явлениях можно прибегнуть к сочинениям, написанным несколько веков назад, и к историческим документам, чаще всего оказывается, что содержащаяся в них информация выборочна и неполна. Сравнительно-историческое сопоставлено данных, относящихся к разным пародам, может дать блестящие результаты в реконструкции основных этапов развития хозяйства и общественного строя парода, но не всегда достаточно для восстановления конкретных деталей его этнической истории и его происхождения. Таким образом, сама "современность" этнографии как науки ограничивает ее возможности в сфере этногенетического исследования.
На основании всего сказанного можно заключить, что этнография в отношении ее применения в этногенетическом исследовании находится в несколько лучшем положении, чем история и лингвистика. Сравнительно-историческое сопоставление в области этнографии дает в ряде случаев более твердую основу для реконструкции древних форм культуры и быта, чем в области языкознания для восстановления древних форм языка. Хронологический диапазон ее шире, чем исторических источников. Но и она не может заглянуть в далекое прошлое отдельного народа, приоткрыть завесу над истоками этногенетического процесса без большого числа гипотез и дополнительных допущений. Последние частично не могут быть обоснованы с достаточной обстоятельностью в силу состояния самой этнографической науки, а частично требуют и всегда будут требовать привлечения смежных дисциплин.
(Археология и этногенетические исследования)
Возможности археологического исследования в этом направлении практически безграничны, так как история человечества началась с изготовления орудий труда, а древнейшие образцы их дошли, как известно, до настоящего времени и подвергнуты обстоятельному изучению. Таким образом, в материалах археологии как раз и представлены те древнейшие эпохи истории человечества, в которые с трудом проникают этнография и языкознание. Одно это обстоятельство само по себе обусловливает их непреходящую этногенетическую ценность.
Полнота находящихся в распоряжении исследователей археологических данных и возможность их использования в этногенетических целях зависят, помимо количества раскопанных памятников, от широты их хронологического диапазона. Чем больший хронологический отрезок охватывает наличный материал, тем проще уловить преемственность между отдельными этапами, тем легче, следовательно, ставить и разрешать вопросы о местном или пришлом происхождении отдельных комплексов и их относительной хронологии. Разумеется, и широкий территориальный охват повышает достоверность и плодотворность сопоставлений. Кроме того, он дает возможность картографировать отдельные типологические особенности инвентаря и осуществить переход от типологического изучения данных комплексов к анализу их распространения в пространстве (см.: Монгайт, 1962).
В общем, все эти задачи легко решаются, когда накоплен достаточный материал. В тех же областях, где его еще мало, такое состояние представляет собой временное явление и при надобности может быть легко преодолено при определенной затрате времени, сил и т.д. Иными словами, неполнота фактических данных в любой области археологии - временный этап, не зависящий от ее характера.
Гораздо более бесперспективна выборочность археологических данных, проистекающая из специфики раскапываемых памятников. В результате трагической гибели Помпеи и Геркуланума, консервирующего действия пепла и лавы, донесшего до нас в целости древние постройки, одежду, утварь, даже пищу - одним словом, всю полноту материальной культуры населения древнего города, в распоряжение археологов поступил уникальный материал. Обычно древние поселения прекращают свое существование внезапно вследствие завоевания врагом и разграбления, а чаще всего пожара. Ясно, что при этом большинство жилых и хозяйственных построек вместе с содержащимися в них предметами быта гибнет, а то, что остается, представляет собой случайную выборку. В том же случае, если поселение функционирует достаточно долго, последующие поколения уничтожают следы жизни предыдущих, что также не способствует сохранению археологического инвентаря более древних эпох. Правда, иногда и раскопки многослойных поселений дают прекрасные результаты. Стоит вспомнить интересную попытку определения этнической принадлежности древнего населения Москвы па основании анализа археологического материала, полученного при раскопках Кремля (Рабинович, 1962). Но в целом такие удачи немногочисленны.
Еще более выборочпы археологические материалы, представляющие собой результат курганных раскопок.
Начать с того, что обычай трупосожжения был широко распространен в эпоху железа во многих областях. Правда, в настоящее время делаются попытки использовать для археологического анализа и погребения с трупосожжением, но они пока не выходят за рамки интересных в методическом отношении, но спорных предположений (Алексеева, 1975). Совершенно очевидно, что получающаяся при этом анализе информация всегда будет очень ограниченной. Далее, погребения могут быть лишены полностью погребального инвентаря. Пример тому - могильники такого типа в Туве, которые именно по этой причине долго не могли быть датированы (Грач, Нечаева, 1960). Сам по себе этот факт свидетельствует о том, что стремление обеспечить покойника в загробной жизни всем необходимым не являлось всеобщим и иногда заменялось иными идеологическими представлениями. По инвентарю, который попадал в погребение, можно, следовательно, судить лишь о некоторых категориях вещей. Это не значит, что им нельзя пользоваться в этнографических целях. Многочисленные и успешные попытки установления связи различных групп курганных могильников с летописными восточнославянскими племенами, начатые А.А. Спицыным и продолженные советскими археологами, опровергают любой нигилизм по отношению к курганным древностям (Спицын, 1899). В конце концов, многие громадные разделы археологии построены на изучении курганных памятников. Но данные, на которых основаны эти исследования, остаются неполными.
Другой важный факт - не разработанность критериев для выделения этнических общностей на археологическом материале (см.: Каменецкий, 1970; Клейн, 1970). Обычно единственным критериев использования какой-либо типологической особенности археологического инвентаря в качестве этнического определителя является ее закономерное географическое распределение. Но это обстоятельство при всей своей важности не является решающим. Ведь хозяйственно-культурные типы, как мы знаем по этнографическому материалу, также характеризуются закономерным географическим распределением, но они не совпадают с этническими общностями. Так и на археологическом материале: прежде чем класть какой-то признак в основу генетической классификации, следует доказать саму возможность выделения этнических единиц с помощью этого признака, что делается не всегда. В целом проблема далека от своего окончательного решения.
Не спасает положения, хотя во многих случаях и исправляет его, широкое сопоставление археологических и этнографических данных, которое сейчас прочно вошло в практику советских археологических исследований. Происходило это потому, что значение тех или иных особенностей в культуре в качестве этнических определителей меняется от эпохи к эпохе и в разных конкретно-исторических условиях. Поэтому результаты этнографических штудий, если даже они были бы более обнадеживающими, нельзя безоговорочно распространять на археологические материалы.
Не приходится сомневаться в тесной связи археологии и этнографии. Определенно можно сказать, что археология - это этнография, опрокинутая в прошлое. Но она напоминает этнографию, из которой полностью исключены любые представления о народе, этнографию, в которой нет людей, а остались только предметы быта, хозяйственные орудия, постройки - одним словом, материальная культура в широком смысле слова. Сила археологии в том, что она одна из всех перечисленных дисциплин непосредственно проникает в прошлое, слабость - в том, что она находит там лишь искаженные и неполные отражения этнических процессов древности.
Про археологический материал вряд ли можно сказать, что он "нем", как это делает Ф.П. Филин. Однако несомненно, что этот материал говорит "полушепотом".
(Антропологический материал как исторический источник)
Так как эта проблема обстоятельно рассмотрена в целом ряде работ, ограничусь отдельными моментами, важными для нашей темы. Антропологический материал при своем комплексном использовании, т. е. при наличии палеоантропологических, краниологических и соматологических данных, охватывает практически всю историю человечества и с этой точки зрения выгодно отличается от тех видов исторических источников, которые мы уже рассмотрели.
Правда, чем древнее эпоха, тем количество материалов меньше, а сохранность их хуже, но в конечном итоге имеющиеся лакуны, как и в области археологии, носят временный характер и будут непременно заполнены в ходе дальнейшей работы. Разумеется, значение антропологических данных для разных эпох неодинаково, и, например, нет надобности прибегать к их помощи в тех случаях, когда тот или иной исторический процесс прекрасно документируется другими видами исторических источников. Красноречивый пример привел Г.Ф. Дебец, справедливо указав, что смешно прибегать к помощи антропологии для доказательства заселения Сибири русскими в XVII в. (Дебец, 1951).
Поэтому антропологические исследования простираются обычно на глубокую древность, вскрывая такие связи и общности, следы которых уже утеряны историей, этнографией и лингвистикой. Но в целом все же антропологический материал лучше, чем любой другой, помогает в установлении преемственности современного и древнего населения.
Казалось бы, высокая представительность антропологических данных и возможность охарактеризовать с их помощью население древнейших эпох истории человечества бесполезны, если принять широко распространенный и правильный тезис об отсутствии причинной связи между физическими особенностями народа, с одной стороны, и его языком и культурой - с другой, т.е. между расой и нацией. Но отсутствие причинной связи не приводит непременно к отсутствию географических совпадений, возникших в ходе истории.
Возможность широкого использования антропологических материалов в качестве исторического источника обусловливается тем обстоятельством, что мозаика антропологических типов складывается в специфические комплексы у каждого народа, что она определяется конкретно-историческими условиями и отражает происхождение и этническую историю народа. Разумеется, в ней находят отражение лишь те исторические процессы, которые связаны со смешением представителей различающихся между собой физических комплексов. Но то же самое можно сказать и об элементах языка и культуры: при отсутствии различий между ними этногенетическое исследование невозможно.
Помимо проникновения в глубокую древность, антропологическое исследование имеет то преимущество перед историческим, этнографическим и лингвистическим, что четко фиксирует примесь инородных этнических элементов.
Уже было отмечено, что появление новых элементов в языке и культуре совсем не обязательно свидетельствует о притоке нового населения: они могли возникнуть и вследствие культурного взаимодействия. Но появление нового антропологического комплекса, за немногими исключениями, непременно говорит о примеси нового населения, так как комплекс этот распространяется при переселении людей либо в результате брачных контактов. В этом заключается громадное значение антропологического материала как тонкого индикатора миграций, особенно в древние эпохи, что невозможно выяснить с помощью данных других наук.
Велико оно и для восстановления демографической структуры популяций и вообще для решения проблем палеодемографии. Правда, для последних двух тысячелетий с небольшим немалую роль играет та палеодемографическая информация, которую можно извлечь из анализа письменных источников, но для более древних периодов палеоантропологический материал является единственной надежной базой палеодемографических реконструкций.
С другой стороны, нельзя не отметить, что иногда антропология дает основания предполагать неизменность и преемственность населения, стабильность исторического развития, тогда как на самом деле произошла смена языка и культуры. Это происходит либо в тех случаях, когда смешивающиеся народы, как уже указывалось, принадлежат к одному и тому же антропологическому типу, либо при переходе на другой язык и восприятии новых культурных навыков под влиянием контактов с более высокоразвитым населением, но без брачных связей с ним.
Контроль со стороны смежных данных совершенно необходим и над антропологическим материалом, несмотря на его широкий хронологический диапазон и непосредственную связь и неразрывность определенных комбинаций антропологических типов с определенными этническими общностями.
(Комплексность этногенетических исследований)
Необходимость комплексного подхода к проблемам этногенеза в свете сказанного настолько очевидна, что соблюдение этого требования можно объявить первым условием ycпеха в их решении.
Второе условие - трезвый учет того, что реально можно ожидать от каждого вида исторических источников. На прилагаемой схеме показано их наиболее разумное, с точки зрения автора, соподчинение (см. рис. 1).