ВОЛЬФГАНГ ВЕЛЬШ
"ПОСТМОДЕРН". ГЕНЕАЛОГИЯ И ЗНАЧЕНИЕ ОДНОГО СПОРНОГО ПОНЯТИЯ

      Несколько лет тому назад в обиход вошло новое понятие - "постмодерн". Ни один фельетон, ни одна конференция, ни один эрудированный современник уже не обходятся без него. И все же, произнося это слово - "постмодерн", вряд ли кто-нибудь представляет себе, о чем он в сущности говорит. Этот термин, призванный стать определяющим для нашего настоящего и обозримого будущего и показать, что мы живем уже не в "модерне", а в эпоху после "модерна", - крайне неоднозначен и в целом спорен. Спорность его касается, во-первых, его легитимности. Одни говорят, что нет вообще новых явлений, оправдывающих введение нового термина. И "постмодерн" потому есть просто новое вино, разлитое по старым мехам, а пересуды, с ним связанные, суть либо шумиха, поднятая модными пророками в рекламных целях, либо легко прочитываемая попытка бегства тех, кто, провозглашая наступление новой эпохи, хотел бы улизнуть от невыполненных обязательств по отношению к настоящему. Другие же толкуют, что даже если и существуют новые явления, то современники никогда не имеют права на фиксацию эпохальных рубежей, ибо это - задача грядущих поколении и будущих историков. Заниматься этим сейчас, мол, просто дерзость.

       Выражение "постмодерн" спорно, во-вторых, и в отношении области его применения. Нарастает инфляция в его употреблении. Будучи поначалу литературоведческим понятием, оно последовательно внедрялось и в другие сферы, прежде всего - в архитектуру, как, впрочем, и в живопись, а затем было подхвачено в социологии, достигло значительной конъюнктуры в философии, а сегодня, кажется, уже нет области, куда бы не проник этот вирус. В 1984 г. в США опубликована книга о "постмодерной" теологии, в 1985 г. - о "постмодерных" путешествиях, а в 1986 г. - о "постмодерных" пациентах. Мысленно этот ряд можно продолжить 1987-м и последующими годами: от взаимности в "постмодерне" (о чем, кстати, уже беседовали в одном из радиоинтервью), от "постмодерной" кулинарной книги вплоть до "постмодерной" нежности. И это не считая всевозможных негативных сочетаний типа "шики-мики"-постмодерн, "салонный" постмодерн, вплоть до "хлевного" постмодерна, - которые документально зафиксированы.

       Спорным выражением "постмодерн" является, в-третьих, и касательно времени его появления. В США, где и разгорелись дебаты, его первоначально относили к явлениям 50-х годов. Когда в Европе последовали за американцами - примерно с 1975 г. и с учетом явлений семидесятых годов, - в журнале "Ныо-Йоркер" уже можно было прочитать, что постмодернизм в ауте, закончился, и сейчас на дворе пост-постмодернизм. С другой стороны, "постмодерн" все больше завоевывал сферу прошлого. Для Рудольфа Паннвица, у которого мы впервые встречаем это выражение, все это было еще музыкой будущего. Однако, согласно Арнольду Тойнби, косвенно способствовавшему распространению термина, "постмодерн" начался уже в 1875 г. А Умберто Эко в "Постскриптуме" к своему весьма постмодерному роману "Имя розы" высказал опасение, что если так пойдет дальше, то категорию постсовременного отыщут даже у Гомера. И это не преувеличение. Ибо когда Жан-Франсуа Льотар, один из отцов философского постмодерна, несколько лет тому назад провел смотр европейских классиков, чтобы уяснить, кто из них ближе всех подходит к его постмодерной позиции, он достоверно установил, что это - Аристотель, у которого постмодерн - и ничего тут не поделать - встречается до появления всякого модерна.

       В-четвертых, выражение "постмодерн" является спорным по самому содержанию. Для одних постмодерн - эпоха новых технологий, короче, идеология СОИ. Для других, напротив, под знаком постмодерна как раз и происходит прощание с засилием технократии, и для них постмодерн -идеология "зеленых", экологистов, альтернативников. И еще одно противостояние: если одна группа под лозунгом "постмодерна" уповает на новую консолидацию расколотого общества (скажем, при помощи нового мифа), то другая, наоборот, надеется на наступление эпохи активной плюрализации фрагментации. Однако эти противоположности могут вновь прийти к согласию в другом отношении; так, в нашем примере - отрекаясь от разума, причем здесь и мифолюбы и фрагментисты не уступают друг другу, правда, по разным причинам: если мифолюбы упрекают разум в том, что он не способен осуществить требуемое единение и торпедирует его, то фрагментисты недовольны диаметрально противоположным - разум, дескать, ео iрso, сам по себе продуцирует единство и террористичен по своей сути.

       Перед лицом этих парадоксов становится ясно, почему люди оставляют все надежды понять это явление и стремятся последовать данному не так давно совету: удовольствоваться привычными старинными сложнословиями типа Post-amt, Post-bote, Post-scheck* и больше не ломать голову над постмодерном.

       Вспоминается и другой не слишком удачный каламбур на эту тему, прозвучавший на одной конференции по архитектуре. После констатации факта, что многие постмодерные здания восходят к характерному образчику раннего модерна - большому кассовому залу Венского управления почтовых сберкасс (архитектор Отто Вагнер, 1906 г.), один из участников сострил, что наконец-то найдено путное объяснение корней слова "постмодерн": "пост-модерн" - это очевидно модерн этой почты** и идущая отсюда традиция.

       Надо сказать, что, хотя у этой поверхностной шутки есть и более глубокий смысл (ведь и в самом деле между современным постмодерном и тогдашним ранним модерном есть известная близость), все же перед тем, как углубляться в такие тонкости, следует предварительно - избегая поспешного наклеивания ярлыков и удерживая себя от расхожих бонмо - набросать генеалогию и проследить судьбу выражения "постмодерн". Поначалу натыкаешься на поразительные флуктуации этого термина, но довольно скоро начинают прорисовываться четкие контуры настоящего понятия. В дальнейшем мы и будем стараться выработать это понятие постмодерна. Итак, мы не станем включаться в фельетонную болтовню, из которой можно узнать немного: что в постмодерне речь идет о настроениях, что там царит вседозволенность и свирепствует слезливость. Тот, кто может писать только об этом, являет собой дурнейший пример того, что сам и ругает. Положить конец этим фальшивкам могут лишь серьезные усилия по прояснению понятия постмодерна.

Postmoderne или Posthistorie

      Полезно, пожалуй, указать здесь на различие между понятиями "постмодерн" (Postmoderne) и "посистуар" (Posthistorie). "Постистуар", теорема "послеистории", утверждает, что в дальнейшем нет оснований ожидать каких-либо инноваций. Исторические возможности исчерпаны, а индустриальные общества, приобрели такую форму воспроизведения, которая и не нуждается в новых концепциях, в новых ценностях, вообще в новых импульсах, и не смогла бы уделить им должного внимания, если бы таковые появились. Социально-экономический аппарат жизнеобеспечения постоянно растущей человеческой массы - вот что движется и развивается. Все прочее - начиная с великих основополагающих концепций и кончая конкретным протестом - это иллюзия, все это носит эфемерный и вторичный характер. Движущими силами являются силы институционально-технического уровня, силы же духовно-культурного уровня суть театр и не более того. С этой теоремой "послеистории", разрабатываемой, начиная с 50-х годов, главным образом социологом Арнольдом Геленом , у постмодерна нет ничего общего. Тот факт, что оба проекта рассматривают себя после чего-то, еще не дает права делать вывод об их сущностном тождестве (а это, к сожалению, слишком часто случается, свидетельствуя о крайне невежественных стратегиях по дискредитации постмодерна). В таком случае они видели бы в себе нечто, наступившее после одного и итого же. Но это явно не так. Ведь очевидно, что куда скромнее полагать себя после модерна, чем после совокупной истории. Кроме того, верить в грядущую стадию развития (что присуще постмодерну) - есть диаметральная противоположность того, что подразумевается "постистуарным" тезисом о конце всяких стадий развития. Да и сам пафос здесь совсем другой. "Послеисторический" диагноз отдает пассивностью, горечью или цинизмом, он слишком серый. Напротив, "постмодерный" прогноз свидетельствует об активности, оптимизме вплоть до эйфории, он пестр. На первых порах, однако, можно было перепутать "постмодерн" и "постистуар", поскольку речь о "постмодерне" имплицировала диагностирование культурной усталости. Но очень скоро "постмодерн" трансформировался в решительное провозглашение, новых возможностей, став в результате совокупным диагнозом и лозунгом будущего. С тех пор он возвещает такое будущее, которое не подразумевает - как в случае "послеистории" - упразднения всех различий и не означает вступления в фазу непреодолимого индифферентизма, а являет собой как раз наступление эпохи усиленного многообразия, интерференций и новых сопряжений.

Социология: постиндустриальное и постмодерное общество

      В области социологического анализа предпочитают говорить не о постмодерном, а о постиндустриальном обществе. Правда, была сделана попытка внедрить первое выражение (начало положено в 1968 г. в книге Амитаи Этциони "Активное общество"), но утвердилось все-таки сочетание постиндустриальное общество". Эту тему подняли американский социолог Дэвид Райсмен и французский - Ален Турен, а затем обсуждение ее велось в основном в работах американского социолога Дэниела Белла. Постиндустриальное общество - это информационное общество, для которого характерен примат теоретического знания, это означает, что приоритетными являются научные, а, не промышленные мощности.

       Каково же отношение постиндустриального общества к тому, что мы уже знаем о постмодерне? В первом приближении - негативное. Дело в том, что ценности постмодерной культуры и ценности постиндустриального общества расходятся в принципе. Если сфера промышленности и экономики ориентируется на критерии функциональной рациональности и эффективности, то культура - напротив - утверждает самореализацию и наслаждение. И этим постмодерная культура занимается не только не в меньших, но и в гораздо больших масштабах. Разрыв между обеими сферами в постиндустриальную эпоху все увеличивается. Таким образом, согласно Беллу, общественные сферы определяются различными ключевыми представлениями и привести их к общему знаменателю невозможно. Политика, к примеру, представляет собой третью сферу и руководствуется в связи с этим третьим критерием - равенства. И все же некое принципиальное соответствие между постмодерном и общей постиндустриальной ситуацией существует. Диверсивность, разнообразность, присущая постмодернизму, свойственна одновременно и всему обществу в целом. Правда, постмодернизм, как считает Белл, относится лишь к одной, а именно культурной сфере, однако радикальный плюрализм и неизбежная гетерогенность, разнородность различных парадигм - то, что исповедует культурный постмодернизм, - есть принцип постмодерного общества в целом, поскольку оно характеризуется множественностью конфликтующих и несоединимых критериев. И Белл указал на тот факт, что подобная гетерогенность в постмодерном обществе существует не только между сферами экономики, культуры и политики, но охватывает и отдельных субъектов: у каждого из нас, говорит он, разнообразные склонности и идентичности, каждый из нас преследует различные интересы и ориентируется на различные ценности; конфликты между ними неизбежны, а примирение невозможно. А потому постмодерное общество необратимо плюралистично. Преступающий этот плюрализм был бы: в социологии - невеждой, в политике - диктатором.

       Интересно, что эта постмодерная этика совпадает с другими типами социологического анализа, которые подчеркивают свою непринадлежность к постмодерну. Так обстоит дело с концепцией Хабермаса, также исходящей из признания коренного несовпадения критериев и притязаний, из радикальной разобщенности в общественной сфере. "Раздифференциация аспектов рациональности", "система против жизненного мира" - вот девизы Хабермаса. Структура действительности, характеризуемая расхождением, диверсивностью и с таким шумом заявляющая о себе под именем "постмодерна", есть - как бы ее ни называли - просто и очевидно структура действительности настоящего. В связи с этим вряд ли имеет смысл спорить в общем плане о прогрессивном или реакционном характере постмодерной теоремы и постмодерных тенденций. "Постмодерн" во всяком случае не является стабилизирующей теоремой, как "постистуар", "послеистория", и не следует в порыве мнимой критики выдавать его за такую теорему. Открытым является вопрос, достаточно ли сил у постмодерного видения множественности, плюральности, чтобы не остаться лишь в сфере культуры, а изменить и социально-экономическую систему. Социологи набрасывают контуры постиндустриального общества, преимущественно исходя из воздействий новых информационных и коммуникационных технологий. Это может породить ожидания того, что постиндустриальное общество станет более эффективным вариантом индустриального общества. Любопытно, что Этциони, вводя в свое время в обиход понятие "постмодерного общества", хотя и отметил, что оно определяется приматом новых технологий, но взвешивал при этом две весьма несхожие возможности развития. Во-первых, так сказать, постиндустриальную возможность продолжения и совершенствования модерна, а во-вторых, собственно постмодерный шанс коренной ломки при переходе к активному обществу: "После второй мировой войны закончилась эпоха модерна с присущей ей радикальной трансформацией технологий в области коммуникации, науки и энергетики. Главным признаком этого был непрерывный рост эффективности технологии производства, что ставило под сомнение примат тех ценностей, которым должны были бы служить эти средства. Постмодерная эпоха, начало которой можно отнести к 1945 г., станет свидетелем либо дальнейшего нарастания угрозы статусу этих ценностей под натиском технологического прогресса, либо восстановления нормативного приоритета этих ценностей. Какая из этих альтернатив реализуется, зависит от того, станет ли общество слугой или хозяином порожденных им орудий. Активное общество, которое само себе - господин, представляет собой выбор, открывающийся с наступлением постмодерной эпохи".

Итоги

      Если вывести из этого обзора постмодерных тенденций в литературе, архитектуре, живописи и скульптуре, социологии и философии общую характеристику постмодерна, то ее можно сформулировать так: постмодерн начинается там, где кончается целое. А потому всюду, где наблюдаются попытки ретотализации, постмодерн - в оппозиции: в архитектуре - против монополии интернационального стиля, в теории науки - против жесткого сциентизма, в политике - против как внешних, так и внутренних проявлений сверхгосподства. А кроме того, он позитивно использует конец Целого и Единого, стремясь укрепить и развить обнаруживающуюся множественность в ее легитимности и своеобразии. И в этом его ядро. Постмодерн радикально плюралистичен, и не из-за поверхностности подхода или безразличия, но благодаря сознанию бесспорной ценности различных концепций и проектов. Видение постмодерна - видение плюралистичное. Вот почему литература - от Вьяна до Эко - хочет удовлетворить всевозможные ожидания одновременно; вот почему архитекторы - Унгерс, Стирлинг или Холлейн - работают с различными языками то в ярко индивидуальной, то в агональной, соревновательной, то в стертой, безликой манере; вот почему художники - Мерц, Кунеллис или Паладино - инсценируют пространства для свободы воображения, где взаимопересекаются гетерогенные миры; вот почему социологи - Белл и Хабермас - подчеркивают, что сегодняшнему обществу присущи разрывы и дифференциации и что простое сглаживание, простая нивелировка были бы проявлением тоталитаризма; вот почему философы - Марквард или Льотар - выступают за разделение властей и за политеизм, как и за неограниченное признание и поощрение многообразия современных проектов жизни, научных концепций, социальных взаимоотношений.

       Это значит, что если отвлечься от неглубокой полемики и поверхностных выводов и обратить внимание на несущие структуры, то поле постмодерна оказывается на удивление гомогенным, однородным. Форсированный плюрализм, воспринимаемый не как обременительная уступка, а рассматриваемый и активно реализуемый как положительная задача, составляет сущность постмодерных явлений и устремлений.

       Очевидно, что такой постмодерн стоит в центре между двумя уклонами. Первый уклон наблюдается там, где опять мечтают о непременной цельности этого многообразия. В наши дни у него обширная конъюнктура; от манифестов движения "Ныо Эйдж", от мнимо холистских концепций знания до программы нового заколдовывания мира. Он лежит в основе подспудных желаний иных постмодернистов. Так, Чарлз Дженкс не раз говорил о новых синтезах, мечтал о новом барокко или, на техническом жаргоне, выступал за "совместную символическую систему" постмодерна. В этом его реальное отличие от Льотара. Последний с помощью философии языка как раз и показал невозможность такого суперкода. А это - в противовес всем стремлениям к единству - и есть действительная основа и долг постмодерна. Постмодерн не должен предоставлять возможности ретроградам, тоскующим о прошлом, избежать опыта модерна. Другой уклон характеризуется уходом в индифферентность. Он имеет место в тех случаях, когда используют только легко заменяемые декорации в произвольных комбинациях. Многим кажется, что главное в постмодерне - отход от стандарта жесткой рациональности, что нужно только как следует вымешать коктейль и сдобрить его солидной дозой экзотики. Стоит, мол, не мудрствуя лукаво, скрестить либидо и экономику, цифровой метод и кинизм, подбавить толику Водолея и Апокалипсиса, как постмодерный хит готов. Но эта мешанина из всякой всячины порождает только безразличие, а этот псевдо-постмодерн не имеет с постмодерном ничего общего и куда ближе, хотя этого не хотят замечать, к унифицирующим тенденциям модерна. Подлинный постмодерн абсолютно не похож на этот суррогат. И эта несхожесть достигается в постмодерне разрушением целого, но не с выдачей лицензии на хаотизацию, а в предоставлении широкого выбора дифференций.

Постмодерн и модерн

      Мы снова возвратились к вопросу о соотношении постмодерна и модерна. Кажется, что термин "постмодерн" навязывает нам представление о постмодерне как об анти-модерне, транс-модерне, но так ли это? А если так, то на фоне какого модерна он проступает, после какого модерна он существует? Ведь понятие "модерн" по крайней мере столь же многозначно, что и понятие "постмодерн". Пожалуй, самым ценным результатом всей дискуссии является то, что мы снова размышляем о смысле и многообразии модерна, приходим в этом к согласию и уясняем себе реальную ситуацию.

       То, что постмодерн ошибочно принимают за анти-модерн и транс-модерн, практически неизбежно. Сам термин способствует этому. Волей-неволей начинаешь задумываться о магии ложного имени, которая, как известно, состоит в том, что для дискредитации того или иного явления ему дают ложное название. И уж конечно мы имеем дело с заблуждением и превратным пониманием, когда содержания постмодерна определяются как транс- или анти-модерные. Если бы постмодерн действительно стремился стать транс-модерном, то для этого следовало бы просто продолжить инновационную схему модернизма и сделаться модерным. Это ярко показано в книге Джанни Ваттимо "Конец модерна". Если бы в постмодерне речь шла просто об отрицании модерна и его преодолении, то ничего не изменилось бы; только традиция, которую выбрасывали бы за борт, звалась бы "модерн". Но постмодерн-то как раз и не охвачен этим типично модернистским "транс"- и "анти"- пафосом. Вместо этого он переходит к принципиальному плюрализму. А последний, в свою очередь, содержит в себе как прошедшее, так и настоящее, он - в отличие от всякого антн-модернизма - включает в себя именно модерн, помещая его на почетное, но не исключительное место. Можно еще раз выслушать это из уст обоих авторов, этих, в конечном счете, антиподов в дискуссии о постмодерне. Чарлз Дженкс называет удивительным и существенным признаком постмодерна следующий: постмодерн сочетает в себе архитектуру модерна и элементы формализма как возможные решения. И далее, если модерн столь же эксклюзивен, исключителен (как архитектура Миса ван дер Роэ), то постмодерн, считает Дженкс, тотально инклюзивен, всеобъемлющ настолько, что даже оставляет место для диаметральной противоположности - пуризма. А Жан-Франсуа Льотар формулирует соотношение постмодерна и модерна (избегая всяческих стереотипных представлений о транс- и анти-модерне) так: "Постмодерн помещается не после модерна и не против него; он уже содержался в модерне, только скрыто".

       И здесь Хабермас, который просто противопоставил постмодерн "проекту модерна", только сбивает с толку. Философ Альбрехт Велльмер и специалист по истории искусства Генрих Клоц быстро внесли необходимые коррективы. Велльмер писал: "Неприятие постмодерной архитектурой односторонне в технократическом духе трактуемого модернизма очевидно не должно пониматься как отказ от модерна, от традиции Просвещения. Это отвержение можно толковать и как имманентную критику того модерна, который не дотягивает до своего собственного понятия".

       Клоц же видел в постмодерне "предвосхищающую коррекцию проекта модерна": "Когда Юрген Хабермас настаивает на том, чтобы "без колебаний провозглашать традицию модерна и критически продолжать ее, не обращаясь в бегство, по примеру доминирующих ныне тенденций", то у нас возникает вопрос, не осуществляется ли критика модерна именно в тот момент, когда она становится постмодерной; ибо разве критика модерна не есть постмодерн, а последний не является ли продолжением модерна с помощью новых, однако не полностью иных средств?".

       Самое время теперь отказаться от примитивного противопоставления модерна и постмодерна. Эта оппозиция исходила из ложного по содержанию понимания постмодерна как анти-модерна и из ложного, в отношении формы, понимания его как транс-модерна. Ни то, ни другое несовместимо с подлинной идеей и содержательным ядром постмодерна, с принципиальным плюрализмом.

       Против чего ополчается постмодерн, так это только против тех тенденций, тех позиций, которые в принципе оспаривают подобный плюрализм. Постмодерн бежит всех форм монизма, унификации и тоталитаризации, не приемлет единой общеобязательной утопии и многих скрытых видов деспотизма, а вместо этого переходит к провозглашению множественности и диверсивности, многообразия и конкуренции парадигм и сосуществования гетерогенных элементов. Однако к какому конкретно модерну относятся подобные призывы к единству, раздающиеся в настоящий момент? Явно не к модерну XX столетия, а к модерну в смысле Нового времени. Ведь модерн XX века со своей стороны - как в ключевых секторах науки и искусства, так и своих важнейших теориях культуры и социальных диагнозах - как раз критиковал характерные для Нового времени универсальный детерминизм, упования на прогресс, выработку общеобязательных стандартов и унификацию общества, отвергал их и, как результат, прокладывал путь мотивам, пронизывающим ныне в постмодерне все, вплоть до повседневной жизни. Непосредственное представление об этом дают революции и программы, связанные с именами Эйнштейна, Гейзенберга и Гёделя, Дюшана и Пикассо, Вебера и Валери. Как этот форсированный модерн XX века, так и постмодерн резко контрастируют с модерном в смысле Нового времени. А потому постмодерн хотя и появляется "после Нового времени", но по сути дела никак не "после модерна". Более того, он совпадает с модерном XX столетия, отличаясь от него лишь интенсивностью: то, что впервые было выработано этим модерном в высших эзотерических формах, постмодерн осуществляет на широком фронте обыденной реальности. Это дает право назвать постмодерн экзотерической повседневной. формой эзотерического в свое время модерна. И после-модерным его можно было бы назвать лишь в том смысле, что только после великих инноваций этого модерна и после преодоления болезненных возвратов к старому и всяческих сужений стало теперь возможным приступить к широкомасштабному развертыванию подобного плюралистического модерна.

Пояснение переводчика

      В русской языковой стихии давно появилось слово "постмодернизм". Оно уже попало в словарь "Современная западная философия" (М., 1991). Этот термин украшает и серьезные книги, статьи, интервью по вопросам культуры, философии и искусства, им щеголяют и в рассуждениях на политические темы (так, в № 35 "Литературной газеты" за 1991 г. читаем, что Горбачев - "гений политического постмодернизма"). Беда не в том, что не всегда ясно, какой смысл авторы вкладывают в понятие "постмодерн", ведь ситуация "постмодерна" не наша, она характерна для постиндустриальных обществ; кроме того, и на "родине" постмодерна, на Западе нет единого мнения о точном значении термина, дискуссия продолжается. Беда в том, что в одной словесной упаковке пытаются "переместить" через языковую границу целых два термина из немецкого (да и не только немецкого) языкового обихода: Postmoderne и Postmodernismus. Первый, как правило, означает некую эпоху, второй, опять же как правило, относится к тенденциям, к течениям в культуре и искусстве. (Честно говоря, такое четкое разграничение обоих понятий соблюдается в немецкой литературе не всегда.)

       Есть и еще одно обстоятельство, которое нужно отметить. Постмодерн ведь не висит в воздухе, уже приставка "post" указывает на какую-то связь с "Moderne". И действительно, пара Postmoderne-Postmodernismus (с их лексическими дериватами) соответствует паре Moderne-Modernismus (также со всем семействам производных), да в вся дискуссия о постмодерне протекает в прямом или косвенном сопоставлении его с модерном.

       В публикуемом выше переводе статьи В. Вельша читатель столкнется с непривычными для него вариантами переводов указанных слов. Нарекания, видимо, может вызвать перевод слова "Moderne" как "модерн", поскольку в русской традиции это слово ассоциируется с русской разновидностью общеевропейского стилевого направления в искусстве и архитектуре на стыке XIX и XX веков, получившего название "Art Nouveau" во Франции, "Jugendstil" в Германии, "Sezession" в Австрии и т.п. Не очень благозвучными могут показаться и производные типа "модерный" (для отличия от "модернистский"), "постмодерный", "модерность" - "постмодерность". Кстати, "модерн", "модерность" и "модерный" встречаются в переводе Е. Драновой доклада Х. Кюнга: "Религия на переломе эпох. Тринадцать тезисов" ("Иностранная литература", 1990, №11, с.224). Извинением могут послужить, пожалуй, благие намерения переводчика - стремление не смешивать в русском тексте то, что различается на языке оригинала.

       Таким образом, мы имеем следующие ряды терминов: "Moderne" (модерн, Новое время, современность) - modern (модерный, относящийся к модерну, а также современный) - Modernitat (модерность как свойство, принадлежность к модерну) - Modernismus (модернизм как течение, тенденция, умонастроение) - modernistisch (модернистский, относящийся к модернизму), Postmoderne (постмодерн; кстати, этот вариант указан в словаре "Современная западная философия", с. 237) - postmodern (постмодерный), Postmodernitat (постмодерность) - Postmodernismus (постмодернизм) - postmodernistisch (постмодернистский).